фото: Марина Райкина
«Всем хочется любви, добра, ласки и немножко солнца под небом»,Николай Коляда и его театр из Екатеринбурга только что закончили гастроли в Москве и покинули Первопрестольную всенародными победителями. 17 аншлагов, стоячая публика со слезами на глазах — не всякая столичная, а уж тем более провинциальная труппа может таким похвастать. А между тем «Коляда-театр» — как вызов частного сектора государственному: денег не просит, живет на свои, колесит по миру.
А его руководитель, драматург Коляда, — злостный нарушитель сложившихся представлений о художнике. Для современного творца он прост, груб, называет вещи своими именами, которые эстета пугают до смерти — так они некрасиво выглядят. Потому что он по земле ходит и знает правде цену, а у нее, родимой, лицо чаще всего некрасивое. И этим она прекрасна. О цене в искусстве, об азбуке Морзе и построении бизнеса в отдельно взятом театре Коляда рассказал «МК».,Пока идет последний спектакль «Дом у дороги», Коляда в гримерке (она у него общая с артистами) роется в большой сумке, извлекая на свет божий несколько упаковок черных колготок плотностью 20 den, новенькие мужские рубашки цвета «оранж-вырвиглаз» и даже розовенькую с люрексом, новую, но замятую. Сам он примеряет нелепую шляпку с козырьком из норки и брошкой на боку.,«Меня не обижает, что нас считают бедным театром»,— Вот, Николай, что удивляет: на поклонах твоим актерам дарят продуктов больше, чем цветов, — тортики, яблоки, сыры… Как бедной, но трогательной самодеятельности из глубинки. Не унижает?,— Представляю, как если бы Дапкунайте или еще кому на спектакль принесли еду, а она: «Вы что, с ума сошли?!» — ну а мои радуются. Мы приезжаем в Москву девятый год, и я думаю, что многие знают: мы частный театр, нам нужна помощь. У меня костюмерная в театре знаешь какая? Два этажа! Мы ничего не шьем: нам надо для спектакля — идем выбираем.,— Художники должны тебя не сильно любить: вместо театрального костюма — нечто розовое и с люрексом. Это ж какой мужик должен быть, чтобы такое надеть? То есть ты ставишь под сомнение существование профессии художника в театре?,— Меня не обижает, что нас считают бедным театром. Не убогим же! Я всегда студентам говорю: «Не надо стесняться своей нищеты, если мы такие».,— Но ты же не бедный.,— Ну да, у меня же дача в Майами. Шутка. Театр у меня — 80 человек, их же кормить надо. Я же не от хорошей жизни из подбора спектакли одеваю. Даже если бы мне сейчас дали много денег, то… нет, я уже привык, и мне нравится. У нас в Екатеринбурге есть рынок — Таганский ряд, 50 кв. км. И там трусы с наворотами стоят 50 рублей, в то время как в бутике они же по 50 тысяч. А все то же самое! И мне было смешно, что я для спектакля «Мертвые души» купил «павловопосадские» платки по 300 рублей (сделаны в Китае), а в палатках аэропортовских точно такие же по 4200. Один к одному, просто они там нагоняют немыслимые цены.,Я люблю ходить по рынку, выбирать: увидишь что-нибудь вроде этой меховой шляпки — и хочется ее на кого-нибудь сразу напялить. Это костюм учительницы. Я и говорю артисткам: «Девочки, оденьтесь как учительницы». И это не просто костюм — характер. Очень многие женщины так ходят по улице: ну шла, увидела, что-то блестит (а женщина ж как сорока), взяла — купила, ей кажется, что красивенько. Ну и что? Осуждать их — ни в коем случае! Они подходят ко мне с книжкой моей и просят: «Напишите что-нибудь о любви». Всем хочется любви, добра, ласки и немножко солнца под этим небом. Конечно, смешно и жалко в то же время. Они же все — героини моих пьес. Она же за чем-то хорошим пришла в театр — а вдруг рядом сядет какой-нибудь мужичок, который скажет ей: «Пошли!..» Вот она попросила написать о любви, а я посмотрел ей в глаза — и уже вижу, какая у нее квартирка, как мебель там стоит и куда она смотрит в окно, о чем мечтает… Я не осуждаю, я изучаю — профессия у меня такая, я столько про людей написал — 20 пьес! И всех жалко, конечно, потому что эти тетки составляют 80% населения, и они делают нам кассу. Мужики же не ходят. Выходишь на поклон, а в зале 15 мужиков на 300 мест. Сидят в основном бабы, которым «45 — баба ягодка опять».,— Сейчас в тренде другая публика — интеллектуальная или из бизнеса. Театры очень гордятся, если таких больше: гарантия, что модным назовут…,— И к нам ходят хорошо одетые, богатые. Вот на московских гастролях мою актрису Тамару Зимину одна такая богатая пара опекала. Я не знаю, какая ко мне публика приходит, — просто хорошие люди. Ходят, хлопают, задарили цветами, сырами… Вот на «Вишневый сад» торт приволокли на 20 кг, с розочками. А я не понимаю — смеяться или плакать. Неловко как-то.,Тут стою в фойе, подходит женщина, протягивает конвертик: «Возьмите, тут маленькая помощь». — «Не надо». — «Возьмите». Ушла. Я потом заглянул в конверт, а там 500 евро — вот они у меня лежат в столе, и все об этом знают. Один мужик 25 тысяч рублей положил. Стыдно просить, но я не отказываюсь никогда. Потому что я не возьму себе на дачу в Майами, не куплю себе «Мерседес» — это все артисты знают. Но все четко знают, что 1 февраля — зарплата, и я должен выдать 650 тысяч рублей и второй раз 800 тысяч — значит, за месяц полтора миллиона надо заработать. Где я их возьму, если не будет публики?..,«Мои записные книжки меня спасли»,— Скажи, когда это произошло: бедный и пьющий артист Коляда (ты никогда не скрывал пагубных пристрастий) стал богатым драматургом, пьесы которого переводят на немецкий, французский, болгарский, польский, румынский, да еще их ставят. И самого приглашают как режиссера.,— У меня много чего в жизни было. Тут артисты сидели, вспоминали, как пили. А я спрашиваю: «А вы зубную пасту пили? А технический спирт? А денатурат?..»,— Прости, а как это с зубной пастой-то? Что из нее такое можно выгнать? И градус дает?!,— Хочешь попробовать? Горячей водой размешиваешь, а наутро — ощущение, будто всю ночь зубы чистил. Чего только мы не пили!,— Чего не хватало? Интеллигентная профессия — артист, искусством занимался, а пил, как слесарь какой. Хотя против слесаря (редкая теперь профессия) ничего не имею.,— От хорошей жизни, что ли, я пил? Никому не нужно было то, что я делал.,— Общая фраза: «нехорошая жизнь». Может, ты и не знаешь, что такое по-настоящему плохая жизнь, когда люди горем захлебываются? А тебя после театрального сразу взяли в Свердловскую драму — главный театр области.,— Там я сразу получил несколько главных ролей. Потом пошел в армию — как раз тогда был Афганистан. Я тебе не рассказывал, как туда не доехал — меня же сняли с поезда?..,— По блату?,— Ага, по блату! Я был в учебке, потом — войска связи в Перми, и нас повезли готовить в Свердловск — для Афганистана. Когда я понял вдруг, что нас везут на смерть, перелез через забор и пошел в город — со всеми друзьями прощаться. А ночью — проверка, тревога: «Где Коляда?!» — «Коляды нет». В шесть утра пробрался тихонечко, только лег на кровать и затаился, меня тут же схватили: «Ах ты, сука! Где был?!» Всех построили, меня завели на «губу» и забрали все записные книжки. А я же все записывал и в этих книжках писал: «Тут все как в царской армии — командир полка долбо…б». И про всех то же — такой дневник Глумова (Глумов — герой пьесы Островского. — М.Р.).,Потом меня отправили в дивизион. И вот идет погрузка в вагоны: поезд шел в Ташкент, а оттуда — в Афганистан. Прощание со знаменем, все как полагается. Радиоприемник у кого-то на руках поет: «Прощай, любимый город»… Ждем отправки. Вдруг бежит по вагону человек: «Коляда, на выход!» — «С вещами?» — «Нет, вещи оставить!» Я вышел, и со мной еще русский кореец и поволжский немец. Потом выяснилось, что представителей малых народов запрещено было отправлять в Афганистан. А мои записные книжки меня спасли: я ненадежный человек оказался, крамолу писал. Потом я встретил своих друзей и узнал, что половину дивизиона в Афгане убило. Мне было стыдно ужасно, потому что меня сняли с поезда, и я жив…,Хочешь, я тебе расскажу, как мы учили азбуку Морзе в войсках связи? Сидят парни, все такие лысые, молодые. Лейтенант говорит: «Учим букву «а» — это та-та-та-та. Или другими словами — «куда — ты — пошла». И все хором повторяют: «Куда ты пошла». А цифра 9 — это «па-па ма-му — тык». И все хором: «Па-па ма-му — тык». Какие-то матерные напевы, чтобы запомнить. Это называется «напевы азбуки Морзе». Я ржал.,«За письку сумасшедшего»,— Колоритно. Пригодилось потом для пьес или ролей в театре?,— Когда вернулся из армии (дослуживал на кирпичном заводе), в театре уже не играл ничего. Год сижу, другой… Сделал моноспектакль «Записки сумасшедшего» — и весь театр издевался надо мной: «За письку сумасшедшего». Это театр. Денег нет. Занял 25 рублей у друзей и купил билет на самолет в Москву: мне пришел вызов из Литинститута. Набрал 21,5 балла — чудо какое-то — и поступил. Если бы не прошел, не знаю, что было бы, — спился б, наверное. А потом написал первую пьесу — ее поставили 100 театров, и я бросил пить.,— Коль, ну не могу понять: ты слабый такой? Человек, который пишет, стержень имеет, и тот помогает ему в трудные моменты.,— Но я же не каждый день пил: два дня попьешь, потом перерыв. Просто, понимаешь, это никому не нужно было. Я помню, читал артистам свой первый рассказ «Склизко», еще надписал: «Дорогой Наде дарю, помни», еще выпивали за столом. А наутро, когда проснулся, увидел листочки эти под столом, и затоптанные все ногами. Знаешь как обидно — никому не надо, никому! А когда этот рассказ опубликовали в газете «Уральский рабочий», весь театр: «Боже, боже, а-ха-ха…» Наверное, он был ничтожный, но смеяться-то зачем? Я приходил в журнал «Новый мир», а мне: не надо, в «Крестьянке» — не надо… А сейчас журнал «Октябрь» пишет: «Мы знаем, что у вас проза есть, может, вы нам дадите?» Хочется сказать: «Сейчас — уже не надо».,— И все-таки я не верю, чтобы не нашлось ни одной живой души, которая не откликнулась бы на твой талант. Не пожалела.,— Была одна — артистка Соня Тиунова, умерла в прошлом году. Ее выгнали из театра, потому что она правду-матку в глаза лепила. И вот она мне говорила: «Коля, пиши, ведь в твоих рассказах на 2–3 странички, как в капле воды, отражается наша жизнь. Пиши, не слушай никого». И она мне звонила и спрашивала: «Ты сегодня ел?..» Я начинал рыдать, потому что не ел дня три, денег не было. «Иди сюда, приходи», — и она меня кормила супом. Вот она — единственный человек. Я ей всю жизнь помогал, хоронил ее…,«Я не добрый дяденька, это построение бизнеса»,— В твоем частном театре какая зарплата у актеров?,— Молодые получают 20–23 тысячи, а те, кто работает давно и побольше, — 40–45 тысяч. Играем по 50–60 спектаклей в месяц, а в выходные вообще по нескольку — с самого утра (с детского) и до последнего, что начинается в 21.30. Есть спектакли, которые нас кормят, а есть — что собирают ползала или 70%, и тут я уже начинаю паниковать, бегать, орать, потому что мне нужно 100% заполняемости (в большом у нас 120 мест, в малом — 80).,— Для провинции зарплата приличная, и публика есть.,— Я же еще 9 квартир купил — для бесквартирных актеров. Прятал гонорары, прятал — свои и те, что за границей зарабатывали, — вот и скопил. Автобус театру купил, и весь Ебург знает, что Коляда артистам покупает квартиры. Но я говорю, что я не добрый дяденька, это построение бизнеса. Если мне нужен артист Ягодин — значит, он будет жить в квартире. Пусть маленькой, пусть в хрущевке на Мамина-Сибиряка, но у него с женой и ребенком есть свой угол. Я не папа (как иногда говорят), мне артисты нужны — значит, они будут жить в квартирах. А сейчас, когда театр переехал в новое здание, я в этом же доме купил себе 3-комнатную квартиру и теперь живу фактически над сценой. А в свою 5-комнатную поселил молодых артистов с семьями.,— Ну ты и жил — 5-комнатная квартира!,— Ты что! Знаешь, какой я был богатый, когда стал драматургом и меня стали ставить! А потом появился театр, и все — все деньги туда.,«Коляда — вульгарный, самоделка, трэш»,— Все счастливые театры похожи, все несчастливые — несчастны по-своему. Чего в твоем радостном театре нет, что есть у других?,— У меня в театре нет интриг, зависти, у меня все равны. У меня не семья — у меня команда. У меня нет истерической восторженности: «Мы артисты, наше место в буфете!» Выжигаю это каленым железом. Я говорю: «Это такая же работа, как все другие. Вышел — иди работай. Должен владеть своими эмоциями: уметь заплакать, засмеяться, слушать, отвечать — все, больше ты ничего не должен. Не вые…вайся. Я же не вые…ваюсь».,«Король Лир» (в роли Лира Николай Коляда). Фото: kolyada-theatre.ru.,И мы все время смеемся, что бы ни ставили — «Гамлета» или «Короля Лира». Ржем — и через этот смех, обсмеивая текст, все как-то становится живым. Не знаю почему. Нет такого: «А попробуй сходить налево, а теперь — направо, уйти на задник». Если не получается, я говорю артисту: «Ну-ка, сядь на пол». Похожу-похожу сам по сцене, артисты говорят: «Да сядьте вы, Николай Владимирович!» — «Заткнитесь!» Ругаюсь с ними, шутим, но при этом есть дистанция, они меня уважают, ценят. Но я никогда не строю из себя бог знает какого великого режиссера. Я человек театра, который пытается сделать некое понятное, ясное, яркое и вменяемое действо.,— Как-то у тебя все легко получается: походили по сцене, поржали — и «Ричард III» Шекспира готов. А над вымыслом слезами обливался?..,— Сидел как-то перед выпуском «Ричарда», смотрел на пакетик чая и подумал: а ведь на этом можно построить спектакль! Вышли на сцену, заварили в тазике много пакетиков, стали их жрать, жевать, повесили как ордена, и из этих пакетиков — та-та-та-та — какой-то образ получился. Каркаде стали заваривать — кровь получилась. Вот из ничего… Откуда оно ударило? Черт его знает!,Финал «Бориса Годунова», помню, не получался. Я говорю артистам: «Заверните Бориса в белую тряпку», а сам пошел в кабинет, взял шар огромный (такой на дискотеках используют). «Положите, — говорю, — этот шар ему на живот, как будто он беременный. А теперь, Басманов, подходи, разрывай в этом месте тряпку». И когда добавился свет, то получается, будто святые мощи из живота Бориса светятся. Я сижу и думаю: «Вот ведь, б…! Об этом напишут в учебниках по истории театра». А так, чтобы я 2–3 часа лежал на диване и что-то придумывал, — такого не бывает.,«Борис Годунов» (сцена из спектакля). Фото: kolyada-theatre.ru.,— Твой «Ричард» меня поразил такой агрессией…,— Мой месседж такой — выключи на фиг Фейсбук: там такая ненависть, как в «Ричарде III», разливается! Ненависть и злоба развивается в Интернете невероятно. Раньше, может, тоже так было, но не выражали так открыто. Попробуй напиши «Я люблю Путина» или «Я ненавижу…» Или даже «Я пожарил картошку» — и с двух сторон такое начинается! Тебя заклюют! И главное: все всё знают, как надо делать!..,«Ричард III» (Олег Ягодин). Фото: kolyada-theatre.ru.,— Представляю режиссера, читающего про твой метод, — чайные пакетики, святые мощи из дискотечного шара… Несерьезно.,— Наверное, я режиссер, художник, философ, но чего строить-то из себя? Я не сижу месяц, не курю и никому не выношу мозг. Почитали текст — и на следующий день выходим на сцену, ходим ногами. «А давайте свет! А включи эту музыку, а давай обрежем тут!» — на ходу придумываем как-то. И само собой получается — хрен его знает как. И чего обижаться, когда я знаю, как ко мне эти же режиссеры относятся: «Коляда — вульгарный, самоделка, трэш». Да мне по хрену, что они говорят, — у меня полный зал.,— Многие именно так говорят, прикрываясь публикой, а в душе… Существует еще мнение профессионалов.,— Меня можно ругать сколько угодно. Не трогайте моих артистов! Я, может, поплачу, попереживаю, но артистов трогать нель-зя! Потому что мой Олег Ягодин — выдающийся артист. Мои артисты — великие труженики, и я знаю, как им обидно и горько, ведь они же провинциальные.,— А что, например, пишут французы: Коляда-театр исколесил всю Францию?,— Самая знаменитая реакция была на «Гамлета», которого мы играли девять раз в «Одеоне» в Париже. И в газете «Ле Монд», в рецензии с названием «Дикий театр из Сибири», было написано, что «…если бы был жив Антониони, он взял бы Олега Ягодина на все главные роли. Потому что Ягодин — это абсолютно молодой Барышников». Но это классика, а когда мы вывезли «Бабу Шанель» — спектакль про русских бабушек, которые поют в самодеятельности, — публика так и складывалась от хохота.,«Дай часть им от своего избытка в знак справедливости небес»,— Я вот в Москве перед «Вишневым садом» собрал артистов и сказал: «Мы прошли с вами огонь, воду, теперь начнутся медные трубы. Вас будут приглашать в кино (а они уже снимаются), а я этого боюсь». Когда из зрительного зала на сцену кричат: «Гений, гений!» — я пугаюсь, потому что в это легко поверить: да, я такой. Но я лошадка театральная — вот иди и пол помой!,— Это фигура речи — про пол? Реально моешь?,— Люблю. Потому что не люблю, когда артисты на сцене тканями машут, и пыль столбом до потолка. А в свете фонаря это вообще невозможно. Я все время хожу, уборщиц заставляю, сам мою. Куда-нибудь приезжаем — начинаю подметать…,— В общем, ты в театре и худрук, и швец, и жнец, и на сцене игрец. А чего не умеешь?,— Сверлить, пилить не могу. Вязать могу — половички, например. Когда «Селестину» в «Современнике» ставил, жил в гостинице «Украина», приходил после репетиции и тряпки рвал, а из ленточек вязал крючком шляпы. Но хобби у меня никакого нет: в 10 утра я в театре и в полпервого возвращаюсь.,— Я не об искусстве — опять о земном, о деньгах. У государственных театров хорошие субсидии, а ты не хочешь стать государственным?,— Я им завидую. Но когда директор такого театра по телевизору говорит: «У меня артисты балета получают 12 тысяч рублей» (а те в десять утра уже у станка ломаются), а у директора — 450 тысяч в месяц, я думаю: «Как тебе не стыдно?! Тогда отдай другим». Как Лир говорит: «Дай часть им от своего избытка в знак справедливости небес».,Нет, не хочу. Я свободно распоряжаюсь деньгами, которые мы зарабатываем. На один спектакль могу затратить 300 тысяч, а на другой — копейки. А когда получаем гранты от государства — отчитываемся за каждую копейку.,— И все-таки профессионалы утверждают, что частный театр без господдержки не жилец. Твой секрет — как выживать?,— Когда я у меня в «Боярских палатах» был мастер-класс, один студент продюсерского факультета попросил сфотографироваться со мной и сказал, что по моему примеру хочет создать театр. «Создавай, сынок. Не бойся, — сказал я ему. — Для начала собери единомышленников. Будет плохо, но делайте качественный продукт — для бабушек, для хипстеров, для студентов, для пионеров, — и люди пойдут. И не слушай тех, кто говорит, что нельзя прожить без поддержки. А как я живу 14 лет? Кормлю всех, и ездим много. Театр может быть бизнесом — просто надо любить, тогда ты его построишь. Причем здесь две вещи как двигатель — деньги и любовь».,— А у тебя чего больше?,— У меня любви больше. У нас на последнем спектакле весь зал плакал. И это на «Вишневом саде», который со школьной скамьи все знают! Над чем там плакать?..,— Ты признанный драматург. Твой провинциальный театр, наверное, больше всех гастролирует за рубежом. Тебя обожают Москва, Париж, Варшава… Твои амбиции удовлетворены?,— Я счастливый человек. Иметь такую роскошную труппу и таких преданных людей вокруг, иметь театр в центре города, столько учеников — драматургов и актеров… Я очень доволен. Я работал всю жизнь как проклятый: ставил спектакли, руководил журналом «Урал», преподавал в театральном институте для актеров, писал пьесы — все время работаю, работаю. Не было, чтобы я лег, отдыхал, почивал на лаврах.,А то некоторые артисты лежат, курят и власть ругают. Я думаю: чего ты лежишь — иди устройся к пионерам, свадьбы веди, похороны, заработай себе на хорошую жизнь! Я всю жизнь работал, это все не упало ко мне с неба. Сделай что-нибудь! У меня в 15 лет была мечта — выйти на улицу Ленина, а там вся красным горит надпись «Коляда-театр», а я стою, смотрю и курю.
Have something to add? Share it in the comments.